В 1-м номере «Искателя» публикуется повесть «Никаких чудес». Предлагаем вашему вниманию ее фрагмент.

Для чествования таких значимых, особо уважаемых персон, как главный нефтяник области Шишмарёв или подобные ему, в Доме Советов существовал специальный, богато украшенный резной мебелью с позолотой, дорогими коврами на полу, вазами с искусственными цветами, начиненный новейшей электроникой Зал торжеств.

Загодя перед процедурой поздравления сотрудники орготдела выровняли, будто по ниточке, тяжелые золоченые стулья, расставили на длинном, инкрустированном ценными породами дерева столе пластиковые таблички с фамилиями приглашенных, запотевшие бутылки с водой — в соответствии с духом времени, «Ессентуки» отечественного производителя, стаканы из граненого горного хрусталя.

По давно сложившейся традиции на подобных мероприятиях надлежало присутствовать и Дымокурову. Конечно, с учетом ничтожности его должности, Глеб Сергеевич не упоминался в официальном списке гостей, именную табличку для него никогда не ставили. Место ему отводилось у входной двери, там, где размещались представители региональной прессы.

Вот и на этот раз, постаравшись неприметно проскользнуть в быстро заполнявшийся народом зал, Глеб Сергеевич привычно затесался в ряды журналистов, резко выделявшихся среди прочих участников торжества своим «вольнодумным» обликом — потертыми джинсами, растянутыми футболками и расхристанными до пупа рубашками навыпуск ярких расцветок.

Дымокуров, облаченный в жаркий, застегнутый на все пуговицы черный костюм, в душном галстуке, смотрелся в рядах тружеников пера чужеродно. Однако те давно знали его и свыклись с присутствием пожилого спичрайтера в своем окружении.

Вообще-то, положа руку на сердце, следовало признать, что присутствие Глеба Сергеевича на подобных мероприятиях было вовсе не обязательным. Никакой ответственности за происходящее на него, как на чиновника, не возлагалось — организацией всяческих совещаний, заседаний, «круглых столов» занимались другие служащие. Но, как объяснил вышестоящему руководству еще много лет назад бессменный спичрайтер, личное участие позволяло ему проникнуться духом происходящего, черпать вдохновение для составления текстов докладов и выступлений первого лица области из, скажем так, первоисточника.

Впрочем, отстояв свое право присутствовать на важнейших мероприятиях, проводимых администрацией области, Глеб Сергеевич немного слукавил. Никакого вдохновения из подобных тягомотных «посиделок» он давно не черпал. Если совсем уж честно, ему просто нравилось быть сопричастным таким вот образом ко всем важнейшим событиям, случавшимся в регионе. Это придавало некую значимость и высокий смысл его заурядной в общем-то жизни.

Зал торжеств довольно споро наполнялся жаждущими лично поздравить главу нефтяной компании. Входили и рассаживались в соответствии с именными табличками на столе министры областного правительства, депутаты Законодательного собрания, общественные деятели — известные артисты, писатели, художники и еще многие, стремившиеся засвидетельствовать свое почтение руководителю предприятия нефтяной отрасли, являющегося главным налогоплательщиком в региональный, вечно верставшийся с предельным дефицитом бюджет.

Здоровались, приветливо улыбаясь друг другу, многие обнимались по-свойски… По таким случаям здесь действительно собирались исключительно «свои» — «чужих» в этот ближний губернаторский круг не пускали.

Наконец все расселись за длинным п-образным столом, оставив в торце место для губернатора и виновника торжества.

Призванные увековечить волнительный момент журналисты выстроились в шеренгу возле своих телекамер, установленных на штативы-треножники, напротив, сразу за огромной корзиной с букетом, составленным из двухсот, не менее, белых благоухающих роз.

Главный нефтяник появился в зале минута в минуту рука об руку с губернатором. У стола чуть замешкались — Шишмарёв энергично затряс головой, как бы отказываясь из скромности занимать столь почетное место, однако вынужден был подчиниться Курганову, который усадил его с мягким нажимом, дружески приобняв за плечи.

Сам губернатор остался стоять, с прищуром оглядывая сквозь «дальнозоркие», в тонкой оправе очки присутствующих. За спиной главы области в некотором отдалении застыли два помощника — один с букетом цветов, другой с папочкой, в которой, Глеб Сергеевич знал это точно, находился сочиненный им памятный адрес.

Было общеизвестно, что особым красноречием Курганов не отличался. В аппарате, оправдывая косноязычие своего шефа, даже придумали и запустили в общественный оборот соответствующую формулу: дескать, наш губернатор — человек не слова, а дела.

Тем не менее нагрузка на отдел, в котором служил Глеб Сергеевич, с воцарением нового первого должностного лица области резко возросла. Не считая основательных докладов, например, по итогам развития области за год, приходилось строчить тексты выступлений на все случаи жизни — будь то открытие после капремонта детского садика или заключительный тур смотра художественной самодеятельности сельских домов культуры. Однако Глеба Сергеевича и ценили за то, что тексты речей губернатора даже по самому пустячному поводу он составлял так, что придавал им высокий общегосударственный смысл.

Вот и на этот раз, взяв у помощника поданную в угодливом полупоклоне папочку, Курганов попытался сымпровизировать:

— Руслан… э-э… мнэ-э… Анатольевич! Сегодня мы собрались тут, чтобы поздравить тебя со значительным… то есть знаменательным, э-э… юбилеем. Который, э-э… стал вехой… вехой… — окончательно сбившись и махнув беспомощно рукой, губернатор скосил глаза на текст памятного адреса и принялся шпарить по на­писанному. — Знаменательная дата, которую мы отмечаем сегодня, — не личное дело нашего юбиляра. Это наш общий, всех жителей Южно-Уральской области, юбилей. Потому что именно на нашей земле шестьдесят лет назад в скромной крестьянской семье родился мальчик, нареченный именем Руслан. И, как сказочный богатырь, он рос…

Глеб Сергеевич, не скрывая горделивой улыбки, с удовольствием слушал написанный собственноручно текст, звучащий теперь в устах губернатора, косился, наблюдая исподтишка, какое впечатление производят найденные им в тиши кабинета слова на окружающих.

По правде сказать, пассаж о «сказочном богатыре» он передрал из поздравления, написанного им в свое время для первого секретаря обкома КПСС Ильи Моисеевича Грановского и хранившегося с тех пор в заветной папочке, но кто теперь, тридцать лет спустя, об этом вспомнит?

А Курганов между тем перешел к перечислению значимых вех биографии юбиляра, его заслуг перед областью и страной.

Чтение поздравительного адреса несколько раз прерывалось аплодисментами. Вице-губернатор Барановская первой начинала хлопать в ладоши, подавая тем самым сигнал остальным участникам торжества — не без умысла, с тем, чтобы глава региона успел перевести дыхание после воспроизведенной им длинной хвалебной тирады.

Дождавшись окончания очередной порции дружных хлопков, губернатор, поправив очки, выдал с выражением:

— Ваш богатый руководящий опыт, житейская мудрость по достоинству оценены всеми жителями Южно-Уральской области. Хотя подчиненные считают вас, своего шефа, изрядным придурком…

Шишмарёв, не веря своим ушам, поднял брови, просипел яростно, багровея лицом:

— Что-о?!

— Что? — удивился в унисон ему губернатор.

Поняв, что сказал что-то не то, Курганов, внимательно вглядываясь в текст, громко повторил последнюю фразу — вроде бы для себя, а получилось — всем:

— «Хотя подчиненные считают вас, своего шефа, изрядным придурком…» — а потом оглянулся по сторонам, произнес растерянно, ткнув указательным пальцем в памятный адрес. — У меня так написано…

Наступила мертвая тишина. Чествование юбиляра грозило перерасти в грандиозный скандал.

Ситуацию спасла Барановская. Вскочив со своего места, она с букетом цветов подлетела к Шишмарёву и воскликнула, обращаясь к губернатору:

— Зачем, Александр Борисович, эти казенные речи, памятные адреса и прочая словесная дребедень! Давайте просто покажем, как все мы любим нашего Руслана Анатольевича!

И, сунув ошеломленному нефтянику цветы, обняла его, прижавшись всем телом, звонко поцеловала в губы.

Присутствующие зааплодировали радостно, затем, согласно все тому же ранжиру, принялись вставать из-за стола, подходить к юбиляру, вручая букеты и перевязанные ленточками с бантами коробочки и коробки с подарками, которые тут же подхватывали и уносили люди из свиты нефтяника.

Дымокуров все это время пребывал в обморочном состоянии. Как?! Почему?! Недоглядел?! Понятно, что виной всему спешка, в которой готовился памятный адрес. В тот момент, когда он, хмыкнув, вспомнил о подчиненных, за глаза называвших своего шефа придурком, позвонила Барановская. И Глеб Сергеевич, слушая ее, механически напечатал, внес свои крамольные мысли в текст поздравления. А потом, вычитав второпях, через пень-колоду, отнес «поздравилку» в приемную вице-губернатора. Та, судя по всему, памятный адрес тоже не удосужилась прочитать…

Тем временем досадный инцидент был забыт, чествование юбиляра в Зале торжеств пошло своим чередом…

Однако Глеб Сергеевич, как старый аппаратчик, отчетливо понимал: такие проколы виновным в них не прощаются…

Его чиновничья карьера закончилась. Причем закончилась бесславно. Без торжественных проводов, прочувственных прощальных речей руководства и сослуживцев, без традиционного подарка уходящим на пенсию — электрического самовара и набора мельхиоровых подстаканников с чайными ложечками того же металла. И конечно же, памятного адреса с признанием заслуг провожаемого, текст которого наверняка — увы, в последний раз — пришлось бы написать самому Дымокурову.

Ничего этого, предвидел Глеб Сергеевич, теперь не будет. А будут долгие вечера в чахлом скверике из двух десятков кленов и нескольких кустов сирени вблизи его дома, прозванного в народе «партактивским», еще с советских времен заселенного ответственными работниками обкома партии и облисполкома среднего звена, безнадежно состарившимися ныне и проводившими стариковский досуг на лавочке за бесконечными воспоминаниями о прошлой службе, судьбах начальников всех уровней и собственной, разной степени удачливости, карьеры.

Теперь и Глеб Сергеевич присоединится к ним, вышедшим в тираж бывшим ответработникам. А все из-за дурацкой опечатки, виноват в которой, по большому счету, не он, а члены губернаторской команды, набранной по мотивам личной преданности, родственных связей, по сути с улицы, не прошедшие школы административного управления, мало профессиональные. Бесконечно дергающиеся сами, задергавшие всех вокруг, вносящие сумятицу, путаницу в не терпящее торопливости делопроизводство и аппаратный процесс. Так случилось и в этот раз из-за внезапного переноса поздравления Шишмарёва на более раннее, чем было оговорено загодя, время и последовавших затем спешки и нервотрепки.

Дымокуров знал правила игры, принятые на государственной службе. А потому не ждал разносов, строгого выговора «с занесением» и прочих кар за допущенный им проступок.

Вернувшись в свой кабинет, он, под испуганно-сочувственными взглядами «молодой поросли», взял чистый лист бумаги и четким, каллиграфическим почерком написал на нем заявление на увольнение по собственному желанию.

Потом отнес его в отдел кадров. Начальница отдела, тоже дама предпенсионного возраста, взяла заявление молча, понимающе кивнула и протянула взамен «бегунок» — обходной лист, подписи ответственных лиц на котором должны были удостоверить в том, что Дымокуров, покидая навсегда стены Дома Советов, не задолжал ничего ни хозяйственникам, ни бухгалтерии.

Удивительно, но в кабинете, в котором он бессменно просидел много лет, его личных вещей практически не было.

Он открыл поочередно ящики письменного стола, но там ничего, что стоило взять с собой, хотя бы на память, не оказалось. Множество папок, скоросшивателей — картонных, с незапамятных времен, с тесемочными завязками, — а также современных, пластиковых, набитых не нужными никому кроме него, Глеба Сергеевича, бумагами, должностными инструкциями, копиями распоряжений, докладами губернатора и справочными материалами к этим докладам, газетными вырезками…

Дымокуров хотел было забрать и мстительно унести заветную папку с шаблонами памятных и приветственных адресов, «поздравлялок» от имени губернатора. Пусть тот, кто займет его место, сам поворочает мозгами, поизгаляется, сочиняя все эти бесчисленные «искренне, горячо и сердечно…» по одним и тем же, в общем-то, из года в год, поводам…

Но потом передумал. Никто ни над чем голову ломать нынче не станет. И кто-то из представителей «молодой поросли», только начинающий чиновничью карьеру, заняв кресло Дымокурова, будет, не мудрствуя лукаво, таскать тексты поздравлений и разного рода «памятных адресов» из интернета, благо их там — несметное множество, на все случаи жизни…

Когда-то на служебном столе Глеба Сергеевича стояла фотография жены и сына в рамке — такими, какими они были тридцать лет назад. Но той молодой красавицы с миленьким, как ангелочек, младенцем уж нет. А с ними теперешними давно состоящий в разводе с супругой Дымокуров сфотографироваться не удосужился. Да, честно говоря, ему такое как-то и в голову не приходило.

На самом дне нижнего ящика, среди разряженных «пальчиковых» батареек от диктофона, тронутых ржавчиной канцелярских скрепок, затупленных карандашей и шариковых авторучек с исписанными, высохшими стержнями, Глеб Сергеевич нашарил складной перочинный ножичек с пластмассовой рукояткой в виде лисы. Купленный в незапамятные времена за рубль двадцать копеек в центральном городском универмаге «Восход» и ни разу с тех пор не точенный. Сунул в карман. Вот, в общем-то, и все, что он заберет с собой на память о тридцатилетнем периоде жизни, проведенном в Доме Советов.

Если, конечно, не считать пенсии, которая, с учетом максимального стажа государственной службы, обещала быть весьма неплохой. Так что уж что-что, а нищета Глебу Сергеевичу в старости отнюдь не грозила…

Грустные размышления уходящего в отставку чиновника прервал телефонный звонок. Трезвонил не «внутренний», как обещали связисты, защищенный от разного рода несанкционированных вторжений вроде прослушек, аппарат, а городской, общедоступный.

Глеб Сергеевич осторожно, со вздохом поднес трубку к уху. Разговор с кем бы то ни было казался сейчас абсолютно некстати.

— Але! Это гражданин Дымокуров? — деловито поинтересовался мужской голос на другом конце провода.

— Он самый, — поморщился Глеб Сергеевич с досадой. Звонили явно не из Дома Советов, наверняка по какому-нибудь пустячному поводу. Сейчас начнут впаривать рекламу товаров и услуг…

— Глеб Сергеевич? — уточнил звонивший и, сочтя ответное молчание за согласие, сменил вдруг тон с напористого на сочувственно-скорбный: — А я к вам с печальной новостью…

Дымокуров, для которого отставка стала вовсе не новостью, а печальным свершившимся фактом, удивился лишь, что сообщить о ней звонивший намеревался не по внутренней, служебной, а по городской связи. А может быть, кто-то из журналистов пронюхал и попытается сейчас создать сенсацию скромного, областного масштаба?

— Кто это говорит? — настороженно спросил Глеб Сергеевич.

— Нотариус, — представился незнакомец. — Моя фамилия Рыбкин. Альберт Евсеевич. А звоню я вам… Э-э… Как бы это сказать? По поручению вашей тетушки, Василисы Митрофановны Мудровой.

— А-а… — протянул неопределенно Дымокуров. Уж кто-кто, а тетушка, которую он видел, дай бог памяти, раз в жизни, в детстве… лет пятьдесят, должно быть, назад, его на данный момент совершенно не интересовала. — И… что?

— Как душеприказчик вашей тетушки вынужден сообщить вам скорбную весть, — изрек звонивший трагическим голосом. — Василиса Митрофановна почила, так сказать, в бозе. Умерла. А вы, согласно завещанию, ее единственный наследник…

Час от часу не легче! Глебу Сергеевичу только хлопот с похоронами чужого и незнакомого в общем-то человека сейчас не хватало! Душеприказчик… Там, небось, всего имущества — покосившаяся избенка с колченогой мебелью, а из ценностей — швейная машинка «Зингер» да старый черно-белый телевизор «Рекорд»…

И он принялся отнекиваться неуклюже:

— Э-э… послушайте, любезный! Василиса… э-э… Мефодьевна…

— Митрофановна, — поправил нотариус.

— Ну да, Митрофановна. Живет… жила где-то в сельской местности, вроде бы в Зеленоборском районе. За двести километров от областного центра. И… мне как бы, по причине удаленности… не с руки… э-э… принимать активное, мнэ-э… участие в похоронных мероприятиях…

— По этому поводу можете не волноваться, — оставив скорбную интонацию, бодро заверил нотариус. — Тетушку схоронили вчера. Так что вашего участия в траурной церемонии не требуется. А вот в права наследства вступить вам надлежит, особо не мешкая.

Глеб Сергеевич выдохнул с облегчением. И поинтересовался вроде бы между прочим:

— А там есть что наследовать?

— Есть! — со значением молвил нотариус. И принялся перечислять, явно поглядывая в какой-то перечень. — Дом жилой, площадью триста квадратных метров, деревянный, рубленый, в хорошем состоянии. Приусадебный участок пятьдесят соток, с хозяйственными постройками и флигелем — бывшей «людской», площадью сто квадратных метров. В доме — некогда помещичьем, заметь­те, — огромная коллекция антиквариата: мебель, посуда, картины, ковры… Этакое, знаете ли, дворянское гнездо, чудом дожившее практически в неизменном виде до наших дней… И учтите, имение это расположено в Заповедном Бору, где участки сейчас под застройку — на вес золота…

Глеб Сергеевич слушал напряженно, со все возрастающим интересом.

— Я, конечно, затрудняюсь вот так, с лету, вкупе оценить завещанное вам имущество, — продолжал между тем нотариус. — Но, похоже, вы теперь миллионер, господин Дымокуров. — И уточнил: — В долларовом, как говорится, эквиваленте!

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Мы свяжемся с вами